Плани проекту на літо 2011

До 20-ї річниці Незалежності України і 20-річчя “Нового Акрополя” України в Києві буде проведено ряд відкритих лекцій, присвячених народженим в Україні відомим діячам української та світової культури. Починаючи з 5 липня, лекції будуть проходити щовівторка в приміщенні культурного центру “Новий Акрополь”. Загалом відбудеться 8 лекцій:

5 липня – Володимир Вернадський. Вчення про ноосферу.

12 липня – Михайло Булгаков: Містика, Честь і Любов

19 липня – Соломія Крушельницька. Музика серця

26 липня – Василь Стус. Вірність Мрії

2 серпня – Олександр Довженко. Співець краси

9 серпня – Іван Франко. Вічний шукач

16 серпня – Леся Українка. Струни душі

23 серпня – Григорій Сковорода. Мандрівний філософ

Оприлюднено в Булгаков, Василь Стус, Вернадський, Довженко, Крушельницька, Леся Українка, Сковорода, Франко | Залишити коментар

Василь Стус: “Де не стоятиму – вистою…”

Господи, гніву пречистого
благаю – не май на зле.
Де не стоятиму – вистою.
Спасибі за те, що мале
людське життя, хоч надією
довжу його в віки.
Думою тугу розвіюю,
щоб був я завжди такий,
яким мене мати вродила,
і благословила в світи.
І добре, що не зуміла
мене від біди вберегти.

Оприлюднено в Василь Стус | Позначки: | Залишити коментар

ВОЛЯ ДО ЖИТТЯ

Олександр Довженко

ВОЛЯ ДО ЖИТТЯ

– Скажи мені, друже,- спитав я армійського хірурга Миколу Дудка,- ось ти працював на фронті півтора майже року. Ти різав сотні людей…
– Тисячі,- спокійно поправив мене хірург.
– Тисячі…
Я заплющив очі, намагаючись уявити собі страждання, зойки тисяч людей, тисячі благальних очей – о, скажіть, докторе, скажіть!..
– Який величезний труд! Яке напруження всіх почуттів! – подумав я вголос.
– Звичка.
– Так?.. Можливо. І ще скажи мені – коли ти кидався отак щодня, за звичкою, у саме полум’я людських страждань, що ти знайшов там у людині? В тій безлічі й різноманітності каліцтв чи знайшов ти будь-що невідоме, нове; яку-будь тайну у людині на війні? Чи ти далі свого ножа не бачив і нічого не знайшов?
– Знайшов! – сказав мій друг і заходив по кімнаті, пригадуючи, мабуть, свої найскладніші криваві діла. Я стежив за ним очима, і, признатись, заздрив йому: я в глибині душі благоговів перед його фахом. Рятування людського життя й полегшення страждань завжди здавались мені найвищим, найблагороднішим покликанням людини.
– Воля! – промовив хірург, спинившись і навіть гупнувши своїм здоровим мужичим кулаком по столу. – Людина на війні – це воля. Є воля – є людина! Нема волі – нема людини! Скільки волі, стільки й людини, -ось що я знайшов.
Ах, як не хотілось йому падати, як не хотілось кидати автомата! Та автомат уже випав з рук, і вже нічим було його підняти з брудної землі. Праву руку, правда, тільки злегка зачепило мінним осколком. А ліва, товариші, висіла, скривавлена вщент, і кров била фонтаном з жахливо скаліченого плеча.
Що робити? Спинити кров? Чим? Не спиняється. Тече!
Тоді розвідник Іван Карналюк кинувся бігти. Мозок його запрацював з шаленим запалом.
“Побіжу,- думає,- поки не зійшов кров’ю. Аби не впасти, аби тільки не впасти, ні! Доб’ють, прокляті! О, прокляті, прокляті, будьте ви прокляті!.. Доб’ють… не доб’ють… не доб’ють, не доб’ють…” Карналюк біг, тремтячи від несамовитого гніву. Здавалось, якби стрів на дорозі фашиста,- зубами, без рук роздер би на місці.
Вибігши з небезпечної зони, він якось зразу втратив лють і спинився. Спинився, затужив і розтанув, мов той віск на сонці. І упав.
І здалось раптом Іванові, що упав він дивним засобом, не на землю, а в якусь начебто воду, і бистрина понесла його, вируючи і крутячи між дерев, хмар і сіл, і несподівано принесла додому, мов у казці. Батько, мати, дід, баба, сестри… Та всі такі добрі-добрі, ласкаві.
– Іван… Це ти, наш Іваночку.
І рідна хата край села, і стежка в саду біля хати.
А стежкою біжить вона, найдорожча,- Галина.
– Іван, Іван повернувся?! Іваночку!
– Галю!
Карналюк розплющив очі.
– Втрачаю свідомість,- прошепотів він і злякався. Іван Карналюк був звичайним рядовим бійцем. І особливих геройств за ним не числилось, хоч він і вбив уже снайперським способом з півтора десятка фашистів, не беручи до уваги стрільби по них взагалі. На зовнішній вигляд в Івані теж не було нічого героїчного.
Середній на зріст, стрункий, сіроокий юнак, родом з прекрасного Поділля, літ йому двадцять п’ять, він був рідним сином величної епохи – Великої Жовтневої революції, епохи Великих Робіт і Великої Вітчизняної війни.
Він був одним з багатьох мільйонів радянських юнаків, що всіма своїми помислами аж до початку війни належали мирній праці.
Він не змагався в силі й спритності ні на стрільбищах, ні на боксерських рингах. Він змагався там, де доблестю праці здобували собі славу,- на Всесоюзній сільськогосподарській виставці в Москві – найпрекраснішій і найпіднесенішій виставці людських можливостей і якостей. Там він одержав золоту медаль за такого фантастичного бика, який не снився, відколи світ стоїть, жодній ще корові. Він був подільський колгоспний пастух.
– Втрачаю свідомість! – сказав він тривожно і голосно, мов бажаючи розбудити себе, спинити бистроплинну річку.
– Стій, стій! Не здамся!
Карналюк підповз до дерева і щільно притулився раною до стовбура. Затиснувши таким чином розірвану артерію, він так зціпив зуби, і так широко розплющив очі, і так не зажадав заплющити їх, що санітари, підбираючи ранком загиблих бійців, подумали, ніби перед ними труп з розкритими, застиглими очима.
– Живу…- прошепотів Карналюк.
В обличчі його не було вже ні кровинки.
Битва гриміла день і ніч.
В оббитій ряднами і простиралами сільській хаті хірург працював без перерви оце вже кілька днів.
Перед його очима на столі розверзались такі безодні страждань, що всяка свіжа людина зомліла б або зійшла б слізьми, наблизившись хоч на годину до цього жахливого жертовника війни.
Вже винесли двох сестер в безтямі від багатьох безсонних ночей. Вже інші сестри й санітари клали на стіл пошматованих людей. Смерть жерла багату здобич в цім бою, і решток од бенкету старої перепадало хірургові чимало. Хата тремтіла від гуркоту й вибухів бомб. Надворі лежали просто на землі бійці. Їх покладено в три черги, за характером поранення – головні, порожнинні й інші.
Хірург стомився. Щоб підтримати сили й заощадити час, йому подавали їсти сюди ж, до операційного столу. Він був дуже здоровий з природи, але і в нього вже не вистачало сил. Він валився з ніг від утоми і занудьгував. Всяке діло має свою нудьгу. Йому не подобались поранені і не подобалось вже навіть те, чим завжди він захоплювався в людях.
“Ну, що за чорт! Звідки стільки терпіння? Чотирнадцять місяців ріжу, і хоч би тобі один загукав, почав клясти, ненавидіти смерть, лаяти її, суку! Ні! Мовчать, покірливі”,- думав він знесилено і знов, у тисячний раз, шив людину з рваного, кривавого дрантя.
– Слідуючий!
Перед хірургом лежав Карналюк.
Відколи його поранило, минуло три дні. І дедалі йому все гіршало. Жар в його знекровленому тілі перевалив давно вже за сорок перший градус. Страшна газова гангрена вразила його. Рука лежала біля нього, роздута до величезних розмірів, темна, в багрово-синіх плямах та пухирях і нестерпно смердюча. Три дні не зводив з неї очей Карналюк. Він дивився на неї, як на смертельного ворога, і мовчав.
Хірург чудово лікував газову гангрену новим своїм методом, але руку Карналюка врятувати було вже неможливо.
– Пізно,- сказав він безсило своєму помічникові,- Доведеться відтяти руку.
– Відтинайте! Ріжте швидше! – рішуче й хутко сказав раптом Карналюк.
Здивований хірург повернув голову. На нього дивились широко розплющені сірі Карналюкові очі.
– Ріжте швидше! – наказав він ще раз і навіть хитнув головою, мов зважившись одкинути геть непотрібну руку.
Та не допомогла Карналюкові ампутація руки. Не допомогла і протигангренозна сироватка, введена в його організм за особливим методом хірурга. Спроба перелити кров також не допомогла йому. Спорожніли його кровоносні судини.
Газова гангрена росла. Від плечового суглоба вона поповзла вже через надпліччя до шиї. Роз’ятрене плече являло собою картину грізну й нестерпну.
Коли його перевезли до шпиталю, він був уже без пульсу, в безнадійному стані. Життя покидало його. Але він не здавався. Свідомість не залишала його ні на хвилину, і ні одна душа в палаті не почула від нього жодного зойку. Він мовчав, і вся його воля пішла на цей напружений мовчазний опір смерті.
– Як ся маєш? – запитав його хірург під час обходу палат і взяв за руку. Пульсу майже не було.
– Нічого… Добре… Скажіть, докторе, жити буду? – прошепотів Карналюк, вдивляючись докторові, здавалось, в самісіньку душу.
– Жити? Обов’язково, аякже! – вдався хірург, як завжди, до своєї рятівної неправди і, помічаючи, що Карналюк уже вмирає, що жити йому зосталось лічені хвилини, одійшов до іншого пораненого, не призначивши ні перев’язки вже, ні яких-будь процедур.
Карналюк зрозумів, що позбувся надії назавжди.
– Чекайте… Докторе!
Хірург ніяково озирнувся. Карналюк угадав всі його думки.
– А перев’язки вже не треба? Га? – запитав він, палаючи у вогні гангрени і обпікаючи хірурга незабутнім поглядом.
А що сказати хірургові? Що говорити хірургам щодня коло ліжка вмираючих? Що?
– Ні, ні… Житимеш…
І пішов хірург з лікарями й милосердними сестрами до перев’язочної, а Карналюк відкинувсь на подушку й заридав.
Згадав він своє Поділля – золоту свою країну, свої широкі безмежні лани, сади, багаті череди, і владику свого стада – бичка Мину, і стару Буг-ріку, і Галину – любу свою, з якою він мріяв прожити над Бугом життя.
– Де ти, Галю, де ти? Подивись на свого Івана!.. Бач…
Оглянувся Карналюк. Довкола самі тільки поранені.
– Ось де я! Як далеко… вмираю…
Заметався Іван Карналюк на своєму смертному ложі, затріпотів, як підбитий птах. Не вмирати, мститись над ворогом хотілось Карналюкові. Жити!
– Прокляті, о прокляті! Ні, понесу помсту на вашу голову хоч в одній руці… Понесу-у!..
Застогнав воїн, заскреготав зубами і вщух.
Після обходу палат хірург пішов до перев’язочної, дав розпорядження щодо порядку перев’язувань і присів біля вікна.
Ранок був хмарний, сірий. Хірург опустив голову на руки і замислився.
Раптом сильний грюкіт у двері змусив його здригнутись. Хірург глянув – Карналюк! Він стояв у дверях у самій білизні, в мокрих од крові та гною бинтах і весь у холодному поту.
– Перев’язку!..-застогнав Карналюк і, простягнувши вперед праву руку, рушив до операційного столу.
– Жить хочу! Давайте мені перев’язку і все, що треба!..
Карналюк ішов до операційного столу, розхитуючись, немов на палубі корабля в ураганному морі.
Вражений небаченим видовищем, хірург прикипів до місця. Страшний був Карналюк і прекрасний.
– Ви думаєте, я вже помер?.. Перев’язку! Дайте!.. Жить хочу!.. Чого ж ви стоїте?! А-ай…
І Карналюк упав на руки лікарів.
Схвильований хірург підняв його, як хлоп’я, і поклав на стіл.
– Ви думаєте, вам пощастить його врятувати? – спитав у нього асистент, вбігаючи в перев’язочну.
– Він уже сам себе врятував,- проказав хірург дзвінким голосом.- Держіть… Так… Ну, держіть же, чорт би вас забрав!
Асистент подавав йому із звичайною точністю й швидкістю потрібні інструменти.
З хірургом сталось щось дивне. Він ніби весь перетворився. Він почав працювати весело, з надзвичайною енергією і, працюючи, милувався з Карналюка.
– Ах! Ви гляньте, який велетень! Яка грудна клітка! А плече яке! Га?!- говорив захоплено хірург, обробляючи моторошну рану Карналюка перекисом водню і накладаючи на неї асептичну пов’язку.
– А ноги які! А шия! А хода ж! Ви бачили, як він ввійшов? Стрункий, як бог. Камфору!.. Кофеїн!.. Так. Чудово… Оце юнак! Ви подивіться, які м’язи. Як він ввійшов, га!
– І як це він ввійшов! Адже він лежачий хворий! – дивувалась сестра.
– Ат, що ви в цьому тямите?
– Але ж де він набрався тієї снаги? У нього ж не було пульсу,- говорила друга.
– У нього була воля… Держіть…
– Ви думаєте, він житиме?
– Він житиме більше за нас з вами! Держіть!.. Так… Повірте мені, він зробив для свого життя уже в багато разів більше, ніж ми оце тут робимо… Бинт!
Хірург працював з надзвичайним натхненням і любов’ю. Ніколи ще не хотілось йому так палко врятувати життя людини, як зараз. Іван лежав перед ним у глибокій нестямі, але його могутня воля до життя передалась лікареві і сповнила його вщерть. Він забув свою втому, свої безсонні ночі і працював, як після живодайного сну і освіжної ванни, працював легко й радісно, і сонце, що зазирнуло було на хвилину з-за хмар в операційну, мов усміхнулось йому, наче обіцянка щастя. Так сила опору смерті помножила силу лікаря, і цю силу лікар вертав хворому. Вливши йому ще раз протигангренозної сироватки і півлітра крові, хірург велів дати оперованому теплого вина й гарячого чаю і довго зогрівати його в ліжку. Згодом у того почав помічатися пульс, порожевіли щоки, і Карналюк відкрив очі.
В сірих очах, як і перше, горіло те ж саме питання.
Всі четверо – хірург, і асистент, і сестри – ствердливо хитнули йому головами і одвернулись, схвильовані.
Карналюк глянув на хірурга і осміхнувся.
– Ви виграли генеральну битву майже без всяких засобів до перемоги,- сказав зворушено хірург.- Дякую вам. Ви навчили мене жити. Я схиляюсь перед благородством вашої волі.
Коли Карналюка виносили з операційної на койку, йому аплодувала вся палата. Поранені з гордістю дивились на свого товариша і радісно дякували йому. Їм також передавалась його воля до життя.
Подумайте, брати мої, про це, і коли з ким в бою що трапиться,- все буває,- вирішуйте тоді на койках перемогу кожен для себе. Виймайте тоді з чудодійної прадідівської скриньки дорогоцінне зілля, корінь життя, і нюхайте його, вбирайте в себе його дух, і гризіть, і живіться ним день і ніч,- Волю!

Оприлюднено в Довженко | Позначки: | Залишити коментар

Сестри ТЕЛЬНЮК – Прощай, Україно!

“Пісня на одній струні (Прощай, Україно!)”
Слова: Василя Стуса
Музика: Василя Стуса (адаптація: Лесі Тельнюк)

Уривок з літературно-музичного проекта “Стусове коло”.
Відзнято в режимі прямого ефіру у Києві, 19 листопада, 2008 року.

Оприлюднено в Василь Стус | Позначки: | Залишити коментар

Пусти мене, мій батеньку, на гори…

Дочка Ієфая

Леся Українка

Пусти мене, мій батеньку, на гори,
Де ряст весняний золотом жаріє,
Де вітер цвіт в мигдалів обсипає,
Хай він мене дощем рожевим скропить,
Оплаче цвітом молодість мою.
Там, кажуть, з гір усю країну видко, –
Нехай востаннє я побачу більше,
Ніж бачила за все життя коротке,
Хай стану ближче до ясного сонця,
Скажу йому: веселеє, прощай!
Пусти мене, мій батеньку, на гори!
Зберу всіх подруг, всіх моїх коханих,
Я ще ніколи так їх не любила,
Як от тепер востаннє, перед смертю.
Ми не слізьми заплачемо, – піснями
Веселе дівування пом’янем.
Я золотим квіткам віддам всі мрії,
А вітрові свою дівочу волю,
Мов пелюстки, осиплються бажання,
У світ пущу з піснями всі думки.
Хай я сама сирій землі належу, –
Віддай мене тому, кому обрік, –
А те, що я на горах заспіваю,
Належить сонцю, вітрові й весні;
Кров кане в землю, а воно полине…
Пусти мене, мій батеньку, на гори!
Не бійся ти, що з гір я не вернуся,
Що вже несила буде покидати
Хорошого весняного життя.
Ні! з гір прийду мовчазна і покірна,
Схилюсь, мов квітка, на жертовний камінь,
Бо знатиму: хоч би сто літ жила,
Такої пісні вже б не заспівала,
Життя такого більше не зазнала б,
Як в час прощання на горі високій.
Даруй мені, мій батеньку, той час!
Пусти мене, мій батеньку, на гори,
Коли ти хочеш, щоб твоя дитина
Одважно йшла на передчасну страту,
Очей в сльозах до гір не обертала
І з сонцем не прощалася риданням,
Тебе, людей і бога не кляла !

[4.02.1904. Тифліс]

Оприлюднено в Леся Українка | Позначки: | Залишити коментар

Воспоминания о Булгакове


Из записок
 Елены Андреевны Земской, племянницы писателя

1891 год. Весна. В Киеве на Госпитальной улице, которая, подобно большинству киевских улиц, шла в гору, в доме № 4 у магистра Киевской духовной академии, доцента по кафедре Древней гражданской истории родился первенец. Отца звали Афанасий Иванович. Мальчик рос, окруженный заботой. Отец был внимателен, заботлив, а мать – жизнерадостная и очень веселая женщина. Хохотунья. И вот в этой обстановке начинает расти смышленый, очень способный мальчик.

Весна в Киеве очаровательна. Кто был в Киеве, знает это. Первыми в киевских садах зацветают абрикосы, а потом буйное весеннее цветение киевских садов и парков продолжается. Сирень цветет. Весь город в сирени. И кончается цветением каштанов. Это чудесное зрелище!

Красоты киевской природы и сам город – весь на горах, с большой рекой, которая расстилается под прекрасными горами, – эти красоты города и природы на всю жизнь отложились в памяти у писателя Михаила Афанасьевича Булгакова. Он любил Киев до самого конца своих дней, о чем говорил со мной, уже лежа больным в постели. И он пишет о Киеве в своих позднейших произведениях. Например: “И было садов в Городе(в романе “Белая гвардия” он не называет Киев Киевом, а называет Городом с большой буквы) так много, как ни в одном городе мира. Они раскинулись повсюду огромными пятнами, с аллеями, каштанами, оврагами кленами и липами” (“Белая гвардия”). “А Киев!” – тоскует в Константинополе, вспоминая о Киеве генерал Чарнота. “Эх, Киев-город, красота! <…> Вот так Лавра пылает на горах, а Днепро! Днепро! Неописуемый воздух, неописуемый свет! Травы, сеном пахнет, склоны, долы, на Днепре черторой!” Это “Бег”. И даже в последнем романе. И там у Михаила Афанасьевича вырываются строки о Киеве: “Весенние разливы Днепра, когда, затопляя острова на низком берегу, вода сливалась с горизонтом <…> потрясающий по красоте вид, что открывался от подножия памятника князю Владимиру <…> Солнечные пятна, играющие весной на кирпичных дорожках Владимирской горки”. Это в “Мастере и Маргарите”. Даже там Михаил вспомнил Киев.

Михаил рос не одиноко. Появились в семье и подрастали братья и сестры – четыре сестры и три брата. Родители сумели сдружить и сплотить эту большую и разнохарактерную компанию. По характерам дети были все разные, как ни странно. Конечно, были общие черты, но дети были интересны каждый своими индивидуальными способностями. И вот тут родители задумались: надо дать детям хороший летний отдых, а вывозить такую ораву на наемные дачи было невозможно. И родители решили купить дачу. В 1900 году они купили участок в поселке Буча в тридцати километрах от Киева – две десятины леса, парк, можно сказать. И на этом участке под наблюдением отца была выстроена добротная дача в пять комнат и две большие веранды. Это была целая эпоха в семье Булгаковых. Действительно, дача дала нам простор, прежде всего простор, зелень, природу. Отец (он был хорошим семьянином) старался дать жене и детям полноценный летний отдых. Роскоши никакой не было. Было все очень просто. Ребята спали на так называемых дачках (знаете, теперь раскладушки). Но роскошь была: роскошь была в природе. В зелени. Роскошь была в цветнике, который развела мать, очень любившая цветы. Она еще в Карачеве, в своем родном городе, девушкой, занималась цветами, о чем писала отцу, тогда жениху, в Киев.

Цветник. Много зелени. Каштаны, посаженные руками самой матери. И дети вырастали на свободе, на просторе, пользуясь всеми возможными радостями природы. В первый же год жизни в Буче отец сказал матери: “Знаешь, Варечка, а если ребята будут бегать босиком?” Мать дала свое полное согласие, а мы с восторгом разулись и начали бегать по дорожкам по улице и даже по лесу. Мы до того приспособились, что даже по лесу бегали босиком, старались только не наступать на сосновые шишки, потому что это неприятно. И это вызвало большое удивление у соседей. Особенно поджимали губы соседки: “Ах! Профессорские дети, а босиком бегают!” Няня сказала об этом матери. Мать только рассмеялась. А отец знал, что он прав, и не обратил на эти реплики никакого внимания.

Родители – и отец, и мать, оба были из Орловской губернии, из сердца России. Тургеневские места. И это тоже наложило отпечаток. Хотя мы жили на Украине (потом все уж говорили по-украински), но у нас все-таки было чисто русское воспитание. И мы очень чувствовали себя русскими. Но Украину любили.

Семьи и отца, и матери были огромные. У отца было в семье десять детей – братьев и сестер, а у матери – девять.

Я хочу здесь отметить один факт, на который стоит обратить  внимание. У матери в семье было шесть братьев и три девочки. И из шести братьев трое стали врачами. В семье отца один был врачом. После смерти нашего отца, потом, не сразу, мать вышла второй раз замуж, и наш отчим был тоже врачом. Поэтому я опровергаю здесь мнение о том, что Михаил Афанасьевич случайно выбрал эту профессию. Совсем не случайно. Это было как-то в воздухе нашей семьи, и Михаил выбрал свою профессию, свою медицину обдуманно и сознательно. И он любил свою медицину. Потом я скажу, как он занимался естественными науками. Много работал с микроскопом. То, что я сейчас сказала относительно медицины, – полемика с теми, кто пишет сейчас биографии Михаила Афанасьевича.

И надо опровергнуть еще одно мнение. Во многих биографиях мне пришлось прочитать о том, что Булгаков определился как писатель к тридцати годам, уже в зрелом возрасте. Это неверно. Он начал писать очень рано. Павел Сергеевич Попов, его первый биограф, сразу после его смерти в 1940 году пишет: “Михаил Афанасьевич с младенческих лет отдавался чтению и сочинительству. Первый рассказ “Похождения Светлана” был им написан, когда автору исполнилось всего семь лет”. Вы видите, достаточно рано, не к тридцати годам. Я не говорю, конечно, что этот рассказ был такой, что его надо было напечатать, тем более мне тогда шел пятый год, так что я его даже, вероятно, не видала. Но, тем не менее, Михаил писал. Сочинял устно, и очень много.

Читатель он был страстный, с младенческих же лет. Читал очень много, и при его совершенно исключительной памяти он многое помнил из прочитанного и все впитывал в себя. Это становилось его жизненным опытом – то, что он читал. И, например, старшая сестра Вера (вторая после Михаила) рассказывает, что он прочитал “Собор Парижской Богоматери” чуть ли ни в восемь-девять лет, и от него “Собор Парижской Богоматери” попал в руки Веры Афанасьевны.

Родители, между прочим, как-то умело нас воспитывали, нас не смущали: “Ах, что ты читаешь? Ах, что ты взял?” У нас были разные книги. И классики русской литературы, которых мы жадно читали2. Были детские книги. Из них я сейчас помню целыми строчками или страницами детские стихи. И была иностранная литература. И вот эта свобода, которую нам давали родители, тоже, конечно, очень способствовала нашему развитию, она не повлияла на нас плохо. Мы со вкусом выбирали книги.

Отец у нас умер рано.

Свадьба отца и матери произошла в 1890 году 1 июля, а отец умер в 1907 году, то есть, другими словами, он прожил в семье всего семнадцать лет. Он погиб от тяжелой болезни почек. От такой болезни умер и Михаил Афанасьевич. Да. Болезнь и смерть Михаила Афанасьевича повторили буквально болезнь и смерть нашего отца. Отец умер сорока восьми лет, а Михаил Афанасьич – сорока девяти. И было это, может быть, наследственно, а может быть, повлияло и то, что в годы гражданской войны Михаилу пришлось очень трудно. Он мне писал в письмах (я была в Киеве, а он в Москве): “Едим понемножку. Сахарин и картошку”. Думаю, что этот сахарин здорово разрушил его организм.

Так вот об отце. Когда отец умер, мне было тринадцать лет. Мне казалось, что мы, дети, плохо его знали. Ну что же, он был профессором, он очень много писал, он очень много работал. Много времени проводил в своем кабинете. И, тем не менее, вот теперь, оглядываясь на прошлое, я должна сказать: только сейчас я хорошо поняла, что такое был наш отец. Это был очень интересный человек, интересный и высоких нравственных качеств. <…> Над его гробом один из студентов, его учеников, сказал: “Ваш симпатичный, честный и высоконравственный облик”. Действительно – честный и чистый, и нравственный, как сказал его студент. Это повторяли и его сослуживцы. Отец проработал в академии 20 лет, и за эти 20 лет он ни разу не имел не только ссоры или каких-нибудь столкновений с сослуживцами, но даже размолвки. Это было в его характере. У него была довольно строгая наружность. Но он был добр к людям, добр по-настоящему, без всякой излишней сентиментальности. И эту ласку к людям, строгую ласку, требовательную, передал отец и нам. В доме была требовательность, была серьезность, но, мне кажется, я могу с полным правом сказать, что основным методом воспитания детей у Афанасия Ивановича и Варвары Михайловны Булгаковых были шутка, ласка и доброжелательность. Мы очень дружили детьми, дружили потом, когда у нас выросла семья до десяти человек. Ну, конечно, мы ссорились, конечно, было все, что хотите, мальчишки и дрались, но доброжелательность друг к другу, шутка, ласка – это то, что выковало наши характеры.

Еще одно качество нам передал отец. Отец обладал огромной трудоспособностью. Вот я помню. Он уезжал в Киев с дачи на экзамены. А с экзамена он приезжал, снимал сюртук, надевал простую русскую рубаху-косоворотку и шел расчищать участок под сад и огород. Вместе с дворником они корчевали деревья, и уже один, без дворника, отец прокладывал на участке (большой участок – две десятины) дорожки, а братья помогали убирать снятый дерн, песок.

Отец с большой любовью устраивал домашнее гнездо, но, к сожалению, это продолжалось недолго. Мы начали жить в Буче в 1902 году, а отец умер в 1907. Смерть отца для всей семьи была неожиданным и очень страшным ударом. Подумайте, семеро детей осталось на руках у матери, и, тем не менее, она сумела нам дать радостное детство. Сначала она (видно было это) растерялась, но потом нашла в себе силы. Она была женщина энергичная, очень умная, жизнеспособная и радостная. Часто смеялась. У нас в доме все время звучал смех, и мы все смеялись. Помню одно письмо от сестры Варвары. Начиналось оно такими словами: “Мы так хохотали”. Так вот: “Мы так хохотали”. Это был лейтмотив нашей жизни.

Интересно, что произошло после смерти отца. Наша мать славилась среди родных и знакомых (а родных у нас было, как вы видите, очень много – и Булгаковых, и Покровских – мама урожденная Покровская) как великолепная воспитательница. И вот один из братьев отца, который служил в Японии, привез матери своих двух сыновей и попросил взять их в нашу семью, потому что он хотел дать своим сыновьям русское образование. Там не было полных русских школ, гимназий. Так появились у нас в семье два “японца” – мы называли их японцами: Коля и Костя. Костя – старший, Коля – младший. А через год, очень скоро после “японцев”, приехала уже с Запада, из города Холм Люблинской губернии, сестра, тоже Булгакова и двоюродная. Приехала в Киев на Киевские женские курсы. Она кончила гимназию раньше, чем я. И, таким образом, у вдовы-матери оказалось в семье десять человек детей. И мама с нами справлялась. Маме тогда, когда отец умер, шел тридцать седьмой год. Отец был старше матери. И вот эта женщина сумела нас сплотить, вырастить, дать нам всем образование. Это была ее основная идея. Она говорила нам потом, когда мы уже стали взрослыми: “Я хочу вам всем дать настоящее образование. Я не могу вам дать приданое или капитал. Но я могу вам дать единственный капитал, который у вас будет, это образование”. И действительно. Она дала нам всем образование.

А вторая ее идея, превосходная идея, была: нельзя допустить, чтобы дети бездельничали. И мама давала нам работу. Мы и сами работали, даже летом. Например, моя обязанность была заниматься до обеда с младшими братьями. А обязанность братьев была сначала помогать отцу в расчистке дорожек, а затем убирать мусор с участка. Братья собирали песок, дерн, листья. И вот Михаил <…> пишет стихотворение:

Утро. Мама в спальне дремлет.

Солнце красное взойдет,

Мама встанет и тотчас же

Всем работу раздает…

Миша, конечно, смеется. Причем мать сама весело смеялась в таких случаях. И у нас эти слова, когда речь заходила о работе, стали крылатыми словами, как и очень многие Мишины слова. Это стихотворение – длинное, большое. Оно целый день наш описывает.

Вся эта компания большая, которая жила в семье Булгаковых, была тоже очень дружна. Я очень дружила с сестрой двоюродной, которая приехала из Холма, – Лилей (Иларией).

Это была шумная, чересчур даже шумная, веселая, способная молодежь. Вокруг нас группировались товарищи братьев и подруг

и сестер. Иногда летом у нас за стол садилось четырнадцать человек. И это было хорошо. Вот я теперь смотрю, какие это несчастные семьи, где один, от силы два ребенка, и думаю: “А бедные дети!” Мы, между прочим, знали и тяготы, знали и труд, как я вам уже говорила. Например, одна из интереснейших наших работ, которую я, даже будучи курсисткой в Москве, вспоминала, – это штопать носки братьев, а дырки же были с кулак величиной.

Я остановлюсь немножко на характеристике матери как воспитательницы. Мать была, конечно, незаурядная женщина, очень способная. Вот сказки. Она рассказывала нам сказки, которые всегда сама сочиняла Она вела нас твердой и умной рукой. Была требовательна. Но помните слова из письма сестры Вари: “Мы так хохотали”. Мать не стесняла нашей свободы, доверяла нам. И мы, со своей стороны, были с нею очень откровенны. У нас не было того, что бывает в других семьях, – недоверия. Были товарищи братьев, были поклонники у нас. Меня спрашивали: “Надя, вам надо писать до востребования?” Я говорила: “Зачем? Пишите, если вы хотите мне писать, на нашу квартиру”. – “Как? А мама?” – “А что мама? Мама наших писем не читает.” <…> А мы ей сами читали, если нам хотелось ей что-нибудь рассказать. И это было умное воспитание.

Конечно, наша компания причиняла ей немало забот, тревог и огорчений, иногда серьезных огорчений, но все-таки она нам не мешала жить радостно, и мы жили радостно. Но в этой компании разнохарактерные были люди, и вот, в частности, Михаил Афанасьевич, старший, первенец, отличался одной особенностью. Он был весел, он задавал тон шуткам, он писал сатирические стихи про ту же самую маму и про нас, давал нам всем стихотворные характеристики, рисовал карикатуры. Он был человек всесторонне одаренный: рисовал, играл на рояле, карикатуры сочинял. Действительно, это был редкий случай. Таким, тоже всесторонне одаренным, в нашей семье был брат, пятый ребенок по счету, Николай. Он стал профессором-бактериологом, так что тоже медиком. <…>

Когда в Киеве появился футбол, Михаил еще был гимназистом. Он увлекся футболом (он умел увлекаться!) и стал футболистом. Вслед за ним футболистами стали младшие братья <…>

Теперь мне хочется сказать о более серьезном У нас в доме интеллектуальные интересы преобладали. Очень много читали. Прекрасно знали литературу. Занимались иностранными языками. И очень любили музыку. Писали, и много писали, например Константин Паустовский? о том, что в доме Булгаковых процветала любовь к драматургии. Да, любовь к драматургии процветала, но наше основное увлечение была все-таки опера. Например, Михаил видел “Фауста”, свою любимую оперу, пятьдесят один раз – гимназистом и студентом Это точно. Он приносил билетики и накалывал, а потом сестра Вера, она любила дотошность, сосчитала – 51 билетик на “Фауста”. Михаил любил разные оперы, я не буду их перечислять. Например, уже здесь, в Москве, будучи признанным писателем, он с художником Черемных Михаилом Михайловичем устраивали концерты. Они пели “Севильского цирюльника” от увертюры до последних слов. Все мужские арии пели, а Михаил Афанасьевич дирижировал. И увертюра исполнялась. Вот не знаю, как с Розиной было дело. Розину, мне кажется, не исполняли, не остальное все звучало в доме. Это тоже один из штрихов нашей жизни.

Расскажу о занятиях Михаила естественными науками и медициной. Он увлекался опытами, экспериментировал, ловил жуков <…> Были случаи, когда уж, пойманный младшим братом Колей для Михаила, уходил, и одного такого ужа мать обнаружила вечером (хорошо, что она зажгла ламу перед этим) у себя, свернувшимся клубочком, под подушкой. Михаил ловил и бабочек, конечно, при горячем участии братьев.

Он увлекался энтомологией, собрал очень хорошую коллекцию бабочек. Причем там были и сатир, и махаоны, и многие другие редкие экземпляры. Потом, уезжая из Киева, я спросила у мамы: “А где же Мишины коробки с энтомологической коллекцией?” Она говорит: “Он отдал ее Киевскому университету, уезжая из Киева”. Это уже было в 1919 году. Так вот, Михаил очень много работал с микроскопом. <…>

Да, еще одно я скажу. 1915 год, лето. Киев эвакуировался, немецкое наступление подошло к самым границам, а Киев в трехстах километрах от границы. В этот год я приехала из Москвы и в окно из сада заглянула в комнату, где жил Миша со своей первой женой Тасей. И первое, что мне бросилось в глаза, это через всю комнату по оштукатуренной стене написанное по-латыни: «Что не излечивают лекарства, то излечивает смерть». Это из Гиппократа, древнегреческого врача. И другое изречение: «Огонь лечит». Это не было написано, но, если вы помните, в “Мастере и Маргарите” огонь лечит. Когда Мастер и Маргарита улетают из своего подвала, огонь лечит, огнем сжигается подвал <…> Михаил очень много думал о смысле жизни, о смерти. Смерть ненавидел, как и войну ненавидел. Думал о цели жизни. У нас очень много в семье спорили о религии, о науке, о Дарвине. И он, задумываясь над этим, ставил вопрос о том, кем же, каким же должен быть человек. Я прочту вам то, что написал о нем его ближайший друг. Конечно, Михаил имел в Москве друзей и близких. Но самым близким его другом в жизни, я считаю, был один киевский скрипач. Мы подружились с ним подростками. И эта дружба с Мишей сохранилась на всю жизнь. Этот друг умер в 1951 году. Его зовут Александр Петрович Гдешинский. Вот что пишет Александр Петрович, давая характеристику Михаилу в письме после того, как Михаил умер. Он мне тогда прислал письмо: “Что поражало в нем прежде всего – это острый, как извне, ум. Он проникал за внешние покровы мысли и слов и обнаруживал тайники души. (Вот это обнаруживание тайников души вы найдете во многих произведениях Михаила, самых серьезных.) Его прозорливость была необычайна. От него не было тайн. Беспощадный враг пошлости, лицемерия, косности и мещанства, он хотел видеть всех лучшими, чем они есть на самом деле, – эту мысль выразил он мне однажды. Он не только боролся с пошлостью, лицемерием, жадностью и другими человеческими пороками, он хотел сделать людей лучше. Проникая в чужую душу, он безошибочно отделял правду от лжи, уродливое от прекрасного и выносил беспощадный приговор самым страшным оружием – смехом! Но это одна сторона, а с другой стороны, этот блестящий непобедимый юмор, это сверкание обаятельной, неповторимой личности!” Вот что сказал о Михаиле его друг.

Сидя в Киеве за своим маленьким письменным столом, Михаил думал. Он был мыслителем. Я вот не сказала об этом. Как-то наш отец написал своим товарищам-студентам: “Будьте честными мыслителями”. Михаил был мыслителем, прежде всего – честным и вдумчивым мыслителем-философом. Отсюда рождение романа “Белая гвардия” и отсюда “Мастер и Маргарита”, роман о добре и зле и о справедливости. <…> У Михаила в жизни было одно увлечение, о котором не известно его биографам Он очень любил детей, в особенности мальчишек. Он умел играть с ними. Он умел им рассказывать, умел привязать их к себе так, что они за ним ходили раскрывши рот. Вот это качество Михаила Афанасьевича я хотела бы отметить особо, кончая свои воспоминания.

Впервые опубликовано в журнале “Наше наследие” № 3, 1988 .

Оприлюднено в Булгаков | Позначки: | Залишити коментар

Воспоминания об Александре Довженко

Из книги: Виктор Шкловский; “Жили-были..” Воспоминания. Советский писатель, Москва, 1964, 1966

… Я сидел у Довженко и сказал ему:

— Вот и волосы твои как дым. Созревает лето, стареет и дерево и человек.

— Я не могу привыкнуть к мысли,— ответил Сашко,— что человек не становится вновь молодым. Я говорил о победе над раком с одним физиологом, и он утешил меня, что мы уже открыли замки тайн природы, вошли в комнату, но еще не можем ее перепланировать.

Сашко был трудным человеком, потому что был своеобычен. Он хотел снимать картину о Тарасе Бульбе и думал о ней годами, рассказывая о закате в степи и о том, как по красному горизонту в красных жупанах, как красные шары, едут к победе седоусые казаки…

Но он не соглашался с первой сценой «Тараса Бульбы», когда Тарас Бульба при встрече с Остапом сразу начинает драться с сыном на кулачках. Он говорил, что этого не может быть, что так не бывало на Украине.

В искусстве и у самого Довженко часто, очень часто бывало то, что может бывать в жизни, но не часто случается. Снять красные жупаны на фоне красного неба тоже почти невозможно, а тут еще окажутся кони, цвет которых надо будет учесть, и они изменят палитру кадра.

У Довженко был высокий голос, голос негодования и восторга, он  знал голос любви, но редко умел улыбаться.

А красное надо давать с зеленым: таков закон дополнительных цветов. Их знал Довженко, давая любовь рядом со смертью и смерть рядом с рождением, но жизнь ему самому недодала радости.

Великая любовь Тараса к Остапу нуждалась в грубом начале, на которое ужаснулась нежная мать.

Нет гения без ограничения. Довженко не снял «Тараса Бульбу», но снял «Щорса».

В «Щорсе» сын, молодой воин, победил сердцем старого Тараса — батька Боженко

Увидеть красоту в труде, не внося ее со стороны, увидеть красоту украинской хаты, тепло этой печи, красоту Днепра, красоту нового моря, которое покроет старые, дедовские поля, покроет грушу, на которой висела колыбель, вырастившая целый ряд поколений,— вот это умел Довженко. Народ выговорил слово «Сашко»,— слово ласковое как бы запомнится навсегда с именем Довженко.

Идет дождь на тыквы, на подсолнухи, простой, нужный, красивый, реалистический дождь. Это дождь крестьянина-труженика, и, может быть, с такой силой крестьянин не выражал себя даже в песне…

Оприлюднено в Довженко | Позначки: | Залишити коментар

Іван Франко: роздуми про національну ідентичність

Іван Франко

Іван Франко

«Ми мусимо навчитися чути себе українцями – не галицькими, не буковинськими українцями, а українцями без офіціальних кордонів. І се почуття не повинно у нас бути голою фразою, а мусить вести за собою практичні консеквенції. Ми повинні – всі без виїмка – поперед усього пізнати ту свою Україну, всю в її етнографічних межах, у її теперішнім культурнім стані, познайомитися з її природними засобами та громадськими болячками і засвоїти собі те знання твердо, до тої міри, щоб ми боліли кождим її частковим, локальним болем і радувалися кождим хоч і як дрібним та частковим її успіхом, а головно, щоб ми розуміли всі прояви її життя, щоб почували себе справді, практично частиною його».

З статті “Одвертий лист до галицької української молодежі”
Франко І. Зібрання творів у 50 томах. – Т. 45. – С. 401-409.

Оприлюднено в Загальна | Позначки: | Залишити коментар