Воспоминания о Булгакове


Из записок
 Елены Андреевны Земской, племянницы писателя

1891 год. Весна. В Киеве на Госпитальной улице, которая, подобно большинству киевских улиц, шла в гору, в доме № 4 у магистра Киевской духовной академии, доцента по кафедре Древней гражданской истории родился первенец. Отца звали Афанасий Иванович. Мальчик рос, окруженный заботой. Отец был внимателен, заботлив, а мать – жизнерадостная и очень веселая женщина. Хохотунья. И вот в этой обстановке начинает расти смышленый, очень способный мальчик.

Весна в Киеве очаровательна. Кто был в Киеве, знает это. Первыми в киевских садах зацветают абрикосы, а потом буйное весеннее цветение киевских садов и парков продолжается. Сирень цветет. Весь город в сирени. И кончается цветением каштанов. Это чудесное зрелище!

Красоты киевской природы и сам город – весь на горах, с большой рекой, которая расстилается под прекрасными горами, – эти красоты города и природы на всю жизнь отложились в памяти у писателя Михаила Афанасьевича Булгакова. Он любил Киев до самого конца своих дней, о чем говорил со мной, уже лежа больным в постели. И он пишет о Киеве в своих позднейших произведениях. Например: “И было садов в Городе(в романе “Белая гвардия” он не называет Киев Киевом, а называет Городом с большой буквы) так много, как ни в одном городе мира. Они раскинулись повсюду огромными пятнами, с аллеями, каштанами, оврагами кленами и липами” (“Белая гвардия”). “А Киев!” – тоскует в Константинополе, вспоминая о Киеве генерал Чарнота. “Эх, Киев-город, красота! <…> Вот так Лавра пылает на горах, а Днепро! Днепро! Неописуемый воздух, неописуемый свет! Травы, сеном пахнет, склоны, долы, на Днепре черторой!” Это “Бег”. И даже в последнем романе. И там у Михаила Афанасьевича вырываются строки о Киеве: “Весенние разливы Днепра, когда, затопляя острова на низком берегу, вода сливалась с горизонтом <…> потрясающий по красоте вид, что открывался от подножия памятника князю Владимиру <…> Солнечные пятна, играющие весной на кирпичных дорожках Владимирской горки”. Это в “Мастере и Маргарите”. Даже там Михаил вспомнил Киев.

Михаил рос не одиноко. Появились в семье и подрастали братья и сестры – четыре сестры и три брата. Родители сумели сдружить и сплотить эту большую и разнохарактерную компанию. По характерам дети были все разные, как ни странно. Конечно, были общие черты, но дети были интересны каждый своими индивидуальными способностями. И вот тут родители задумались: надо дать детям хороший летний отдых, а вывозить такую ораву на наемные дачи было невозможно. И родители решили купить дачу. В 1900 году они купили участок в поселке Буча в тридцати километрах от Киева – две десятины леса, парк, можно сказать. И на этом участке под наблюдением отца была выстроена добротная дача в пять комнат и две большие веранды. Это была целая эпоха в семье Булгаковых. Действительно, дача дала нам простор, прежде всего простор, зелень, природу. Отец (он был хорошим семьянином) старался дать жене и детям полноценный летний отдых. Роскоши никакой не было. Было все очень просто. Ребята спали на так называемых дачках (знаете, теперь раскладушки). Но роскошь была: роскошь была в природе. В зелени. Роскошь была в цветнике, который развела мать, очень любившая цветы. Она еще в Карачеве, в своем родном городе, девушкой, занималась цветами, о чем писала отцу, тогда жениху, в Киев.

Цветник. Много зелени. Каштаны, посаженные руками самой матери. И дети вырастали на свободе, на просторе, пользуясь всеми возможными радостями природы. В первый же год жизни в Буче отец сказал матери: “Знаешь, Варечка, а если ребята будут бегать босиком?” Мать дала свое полное согласие, а мы с восторгом разулись и начали бегать по дорожкам по улице и даже по лесу. Мы до того приспособились, что даже по лесу бегали босиком, старались только не наступать на сосновые шишки, потому что это неприятно. И это вызвало большое удивление у соседей. Особенно поджимали губы соседки: “Ах! Профессорские дети, а босиком бегают!” Няня сказала об этом матери. Мать только рассмеялась. А отец знал, что он прав, и не обратил на эти реплики никакого внимания.

Родители – и отец, и мать, оба были из Орловской губернии, из сердца России. Тургеневские места. И это тоже наложило отпечаток. Хотя мы жили на Украине (потом все уж говорили по-украински), но у нас все-таки было чисто русское воспитание. И мы очень чувствовали себя русскими. Но Украину любили.

Семьи и отца, и матери были огромные. У отца было в семье десять детей – братьев и сестер, а у матери – девять.

Я хочу здесь отметить один факт, на который стоит обратить  внимание. У матери в семье было шесть братьев и три девочки. И из шести братьев трое стали врачами. В семье отца один был врачом. После смерти нашего отца, потом, не сразу, мать вышла второй раз замуж, и наш отчим был тоже врачом. Поэтому я опровергаю здесь мнение о том, что Михаил Афанасьевич случайно выбрал эту профессию. Совсем не случайно. Это было как-то в воздухе нашей семьи, и Михаил выбрал свою профессию, свою медицину обдуманно и сознательно. И он любил свою медицину. Потом я скажу, как он занимался естественными науками. Много работал с микроскопом. То, что я сейчас сказала относительно медицины, – полемика с теми, кто пишет сейчас биографии Михаила Афанасьевича.

И надо опровергнуть еще одно мнение. Во многих биографиях мне пришлось прочитать о том, что Булгаков определился как писатель к тридцати годам, уже в зрелом возрасте. Это неверно. Он начал писать очень рано. Павел Сергеевич Попов, его первый биограф, сразу после его смерти в 1940 году пишет: “Михаил Афанасьевич с младенческих лет отдавался чтению и сочинительству. Первый рассказ “Похождения Светлана” был им написан, когда автору исполнилось всего семь лет”. Вы видите, достаточно рано, не к тридцати годам. Я не говорю, конечно, что этот рассказ был такой, что его надо было напечатать, тем более мне тогда шел пятый год, так что я его даже, вероятно, не видала. Но, тем не менее, Михаил писал. Сочинял устно, и очень много.

Читатель он был страстный, с младенческих же лет. Читал очень много, и при его совершенно исключительной памяти он многое помнил из прочитанного и все впитывал в себя. Это становилось его жизненным опытом – то, что он читал. И, например, старшая сестра Вера (вторая после Михаила) рассказывает, что он прочитал “Собор Парижской Богоматери” чуть ли ни в восемь-девять лет, и от него “Собор Парижской Богоматери” попал в руки Веры Афанасьевны.

Родители, между прочим, как-то умело нас воспитывали, нас не смущали: “Ах, что ты читаешь? Ах, что ты взял?” У нас были разные книги. И классики русской литературы, которых мы жадно читали2. Были детские книги. Из них я сейчас помню целыми строчками или страницами детские стихи. И была иностранная литература. И вот эта свобода, которую нам давали родители, тоже, конечно, очень способствовала нашему развитию, она не повлияла на нас плохо. Мы со вкусом выбирали книги.

Отец у нас умер рано.

Свадьба отца и матери произошла в 1890 году 1 июля, а отец умер в 1907 году, то есть, другими словами, он прожил в семье всего семнадцать лет. Он погиб от тяжелой болезни почек. От такой болезни умер и Михаил Афанасьевич. Да. Болезнь и смерть Михаила Афанасьевича повторили буквально болезнь и смерть нашего отца. Отец умер сорока восьми лет, а Михаил Афанасьич – сорока девяти. И было это, может быть, наследственно, а может быть, повлияло и то, что в годы гражданской войны Михаилу пришлось очень трудно. Он мне писал в письмах (я была в Киеве, а он в Москве): “Едим понемножку. Сахарин и картошку”. Думаю, что этот сахарин здорово разрушил его организм.

Так вот об отце. Когда отец умер, мне было тринадцать лет. Мне казалось, что мы, дети, плохо его знали. Ну что же, он был профессором, он очень много писал, он очень много работал. Много времени проводил в своем кабинете. И, тем не менее, вот теперь, оглядываясь на прошлое, я должна сказать: только сейчас я хорошо поняла, что такое был наш отец. Это был очень интересный человек, интересный и высоких нравственных качеств. <…> Над его гробом один из студентов, его учеников, сказал: “Ваш симпатичный, честный и высоконравственный облик”. Действительно – честный и чистый, и нравственный, как сказал его студент. Это повторяли и его сослуживцы. Отец проработал в академии 20 лет, и за эти 20 лет он ни разу не имел не только ссоры или каких-нибудь столкновений с сослуживцами, но даже размолвки. Это было в его характере. У него была довольно строгая наружность. Но он был добр к людям, добр по-настоящему, без всякой излишней сентиментальности. И эту ласку к людям, строгую ласку, требовательную, передал отец и нам. В доме была требовательность, была серьезность, но, мне кажется, я могу с полным правом сказать, что основным методом воспитания детей у Афанасия Ивановича и Варвары Михайловны Булгаковых были шутка, ласка и доброжелательность. Мы очень дружили детьми, дружили потом, когда у нас выросла семья до десяти человек. Ну, конечно, мы ссорились, конечно, было все, что хотите, мальчишки и дрались, но доброжелательность друг к другу, шутка, ласка – это то, что выковало наши характеры.

Еще одно качество нам передал отец. Отец обладал огромной трудоспособностью. Вот я помню. Он уезжал в Киев с дачи на экзамены. А с экзамена он приезжал, снимал сюртук, надевал простую русскую рубаху-косоворотку и шел расчищать участок под сад и огород. Вместе с дворником они корчевали деревья, и уже один, без дворника, отец прокладывал на участке (большой участок – две десятины) дорожки, а братья помогали убирать снятый дерн, песок.

Отец с большой любовью устраивал домашнее гнездо, но, к сожалению, это продолжалось недолго. Мы начали жить в Буче в 1902 году, а отец умер в 1907. Смерть отца для всей семьи была неожиданным и очень страшным ударом. Подумайте, семеро детей осталось на руках у матери, и, тем не менее, она сумела нам дать радостное детство. Сначала она (видно было это) растерялась, но потом нашла в себе силы. Она была женщина энергичная, очень умная, жизнеспособная и радостная. Часто смеялась. У нас в доме все время звучал смех, и мы все смеялись. Помню одно письмо от сестры Варвары. Начиналось оно такими словами: “Мы так хохотали”. Так вот: “Мы так хохотали”. Это был лейтмотив нашей жизни.

Интересно, что произошло после смерти отца. Наша мать славилась среди родных и знакомых (а родных у нас было, как вы видите, очень много – и Булгаковых, и Покровских – мама урожденная Покровская) как великолепная воспитательница. И вот один из братьев отца, который служил в Японии, привез матери своих двух сыновей и попросил взять их в нашу семью, потому что он хотел дать своим сыновьям русское образование. Там не было полных русских школ, гимназий. Так появились у нас в семье два “японца” – мы называли их японцами: Коля и Костя. Костя – старший, Коля – младший. А через год, очень скоро после “японцев”, приехала уже с Запада, из города Холм Люблинской губернии, сестра, тоже Булгакова и двоюродная. Приехала в Киев на Киевские женские курсы. Она кончила гимназию раньше, чем я. И, таким образом, у вдовы-матери оказалось в семье десять человек детей. И мама с нами справлялась. Маме тогда, когда отец умер, шел тридцать седьмой год. Отец был старше матери. И вот эта женщина сумела нас сплотить, вырастить, дать нам всем образование. Это была ее основная идея. Она говорила нам потом, когда мы уже стали взрослыми: “Я хочу вам всем дать настоящее образование. Я не могу вам дать приданое или капитал. Но я могу вам дать единственный капитал, который у вас будет, это образование”. И действительно. Она дала нам всем образование.

А вторая ее идея, превосходная идея, была: нельзя допустить, чтобы дети бездельничали. И мама давала нам работу. Мы и сами работали, даже летом. Например, моя обязанность была заниматься до обеда с младшими братьями. А обязанность братьев была сначала помогать отцу в расчистке дорожек, а затем убирать мусор с участка. Братья собирали песок, дерн, листья. И вот Михаил <…> пишет стихотворение:

Утро. Мама в спальне дремлет.

Солнце красное взойдет,

Мама встанет и тотчас же

Всем работу раздает…

Миша, конечно, смеется. Причем мать сама весело смеялась в таких случаях. И у нас эти слова, когда речь заходила о работе, стали крылатыми словами, как и очень многие Мишины слова. Это стихотворение – длинное, большое. Оно целый день наш описывает.

Вся эта компания большая, которая жила в семье Булгаковых, была тоже очень дружна. Я очень дружила с сестрой двоюродной, которая приехала из Холма, – Лилей (Иларией).

Это была шумная, чересчур даже шумная, веселая, способная молодежь. Вокруг нас группировались товарищи братьев и подруг

и сестер. Иногда летом у нас за стол садилось четырнадцать человек. И это было хорошо. Вот я теперь смотрю, какие это несчастные семьи, где один, от силы два ребенка, и думаю: “А бедные дети!” Мы, между прочим, знали и тяготы, знали и труд, как я вам уже говорила. Например, одна из интереснейших наших работ, которую я, даже будучи курсисткой в Москве, вспоминала, – это штопать носки братьев, а дырки же были с кулак величиной.

Я остановлюсь немножко на характеристике матери как воспитательницы. Мать была, конечно, незаурядная женщина, очень способная. Вот сказки. Она рассказывала нам сказки, которые всегда сама сочиняла Она вела нас твердой и умной рукой. Была требовательна. Но помните слова из письма сестры Вари: “Мы так хохотали”. Мать не стесняла нашей свободы, доверяла нам. И мы, со своей стороны, были с нею очень откровенны. У нас не было того, что бывает в других семьях, – недоверия. Были товарищи братьев, были поклонники у нас. Меня спрашивали: “Надя, вам надо писать до востребования?” Я говорила: “Зачем? Пишите, если вы хотите мне писать, на нашу квартиру”. – “Как? А мама?” – “А что мама? Мама наших писем не читает.” <…> А мы ей сами читали, если нам хотелось ей что-нибудь рассказать. И это было умное воспитание.

Конечно, наша компания причиняла ей немало забот, тревог и огорчений, иногда серьезных огорчений, но все-таки она нам не мешала жить радостно, и мы жили радостно. Но в этой компании разнохарактерные были люди, и вот, в частности, Михаил Афанасьевич, старший, первенец, отличался одной особенностью. Он был весел, он задавал тон шуткам, он писал сатирические стихи про ту же самую маму и про нас, давал нам всем стихотворные характеристики, рисовал карикатуры. Он был человек всесторонне одаренный: рисовал, играл на рояле, карикатуры сочинял. Действительно, это был редкий случай. Таким, тоже всесторонне одаренным, в нашей семье был брат, пятый ребенок по счету, Николай. Он стал профессором-бактериологом, так что тоже медиком. <…>

Когда в Киеве появился футбол, Михаил еще был гимназистом. Он увлекся футболом (он умел увлекаться!) и стал футболистом. Вслед за ним футболистами стали младшие братья <…>

Теперь мне хочется сказать о более серьезном У нас в доме интеллектуальные интересы преобладали. Очень много читали. Прекрасно знали литературу. Занимались иностранными языками. И очень любили музыку. Писали, и много писали, например Константин Паустовский? о том, что в доме Булгаковых процветала любовь к драматургии. Да, любовь к драматургии процветала, но наше основное увлечение была все-таки опера. Например, Михаил видел “Фауста”, свою любимую оперу, пятьдесят один раз – гимназистом и студентом Это точно. Он приносил билетики и накалывал, а потом сестра Вера, она любила дотошность, сосчитала – 51 билетик на “Фауста”. Михаил любил разные оперы, я не буду их перечислять. Например, уже здесь, в Москве, будучи признанным писателем, он с художником Черемных Михаилом Михайловичем устраивали концерты. Они пели “Севильского цирюльника” от увертюры до последних слов. Все мужские арии пели, а Михаил Афанасьевич дирижировал. И увертюра исполнялась. Вот не знаю, как с Розиной было дело. Розину, мне кажется, не исполняли, не остальное все звучало в доме. Это тоже один из штрихов нашей жизни.

Расскажу о занятиях Михаила естественными науками и медициной. Он увлекался опытами, экспериментировал, ловил жуков <…> Были случаи, когда уж, пойманный младшим братом Колей для Михаила, уходил, и одного такого ужа мать обнаружила вечером (хорошо, что она зажгла ламу перед этим) у себя, свернувшимся клубочком, под подушкой. Михаил ловил и бабочек, конечно, при горячем участии братьев.

Он увлекался энтомологией, собрал очень хорошую коллекцию бабочек. Причем там были и сатир, и махаоны, и многие другие редкие экземпляры. Потом, уезжая из Киева, я спросила у мамы: “А где же Мишины коробки с энтомологической коллекцией?” Она говорит: “Он отдал ее Киевскому университету, уезжая из Киева”. Это уже было в 1919 году. Так вот, Михаил очень много работал с микроскопом. <…>

Да, еще одно я скажу. 1915 год, лето. Киев эвакуировался, немецкое наступление подошло к самым границам, а Киев в трехстах километрах от границы. В этот год я приехала из Москвы и в окно из сада заглянула в комнату, где жил Миша со своей первой женой Тасей. И первое, что мне бросилось в глаза, это через всю комнату по оштукатуренной стене написанное по-латыни: «Что не излечивают лекарства, то излечивает смерть». Это из Гиппократа, древнегреческого врача. И другое изречение: «Огонь лечит». Это не было написано, но, если вы помните, в “Мастере и Маргарите” огонь лечит. Когда Мастер и Маргарита улетают из своего подвала, огонь лечит, огнем сжигается подвал <…> Михаил очень много думал о смысле жизни, о смерти. Смерть ненавидел, как и войну ненавидел. Думал о цели жизни. У нас очень много в семье спорили о религии, о науке, о Дарвине. И он, задумываясь над этим, ставил вопрос о том, кем же, каким же должен быть человек. Я прочту вам то, что написал о нем его ближайший друг. Конечно, Михаил имел в Москве друзей и близких. Но самым близким его другом в жизни, я считаю, был один киевский скрипач. Мы подружились с ним подростками. И эта дружба с Мишей сохранилась на всю жизнь. Этот друг умер в 1951 году. Его зовут Александр Петрович Гдешинский. Вот что пишет Александр Петрович, давая характеристику Михаилу в письме после того, как Михаил умер. Он мне тогда прислал письмо: “Что поражало в нем прежде всего – это острый, как извне, ум. Он проникал за внешние покровы мысли и слов и обнаруживал тайники души. (Вот это обнаруживание тайников души вы найдете во многих произведениях Михаила, самых серьезных.) Его прозорливость была необычайна. От него не было тайн. Беспощадный враг пошлости, лицемерия, косности и мещанства, он хотел видеть всех лучшими, чем они есть на самом деле, – эту мысль выразил он мне однажды. Он не только боролся с пошлостью, лицемерием, жадностью и другими человеческими пороками, он хотел сделать людей лучше. Проникая в чужую душу, он безошибочно отделял правду от лжи, уродливое от прекрасного и выносил беспощадный приговор самым страшным оружием – смехом! Но это одна сторона, а с другой стороны, этот блестящий непобедимый юмор, это сверкание обаятельной, неповторимой личности!” Вот что сказал о Михаиле его друг.

Сидя в Киеве за своим маленьким письменным столом, Михаил думал. Он был мыслителем. Я вот не сказала об этом. Как-то наш отец написал своим товарищам-студентам: “Будьте честными мыслителями”. Михаил был мыслителем, прежде всего – честным и вдумчивым мыслителем-философом. Отсюда рождение романа “Белая гвардия” и отсюда “Мастер и Маргарита”, роман о добре и зле и о справедливости. <…> У Михаила в жизни было одно увлечение, о котором не известно его биографам Он очень любил детей, в особенности мальчишек. Он умел играть с ними. Он умел им рассказывать, умел привязать их к себе так, что они за ним ходили раскрывши рот. Вот это качество Михаила Афанасьевича я хотела бы отметить особо, кончая свои воспоминания.

Впервые опубликовано в журнале “Наше наследие” № 3, 1988 .

Advertisements
Опубліковано у Булгаков | Теґи: . | Додати в закладки: постійне посилання на публікацію.

Залишити відповідь

Заповніть поля нижче або авторизуйтесь клікнувши по іконці

Лого WordPress.com

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис WordPress.com. Log Out / Змінити )

Twitter picture

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Twitter. Log Out / Змінити )

Facebook photo

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Facebook. Log Out / Змінити )

Google+ photo

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Google+. Log Out / Змінити )

З’єднання з %s